Если мне надо быть там,
Если мне нужно быть здесь
Я соберу чемодан, возьму телефон, вспомню цифры отца, позвоню,
А он скажет - "Бог весть, почему же ты там, если должен быть здесь?"

Как быть, когда судьба не возражая о чистоте и праздности дорог,
Пойдёт туда, где взглядом провожая тебя проводит матери усталый лоб?

И желчью чуть не захлебнувшись от печали
Ты сядешь в старый, неприветливый вагон,
И твой отец то от большой любви, то от отчаяния
Небрежно сплюнет на оплеванный перрон

А ты в то время по щенячьи улыбаясь, конечно, чуть печально, но не суть,
Подумаешь, какой же заготовлен тебе тернистый и не лёгкий путь.

И, как ни странно, ты в себе души не чая,
Прильнешь к сухим, песочным простыням,
Уснёшь, на время позабыв минувшие прощания,
Явится в тьме безродной черный пёс, бегущий по степям.

Меня там нет
Кто будет спорить?
Хотя, один смельчак возьмёт и скажет:

"Ты вот, мой друг, на этом фотоснимке!
Ты здесь, пусть приунывший малость,
Стоишь и смотришь исступлённым взглядом,
На веселящихся в толпе."

И впрямь, выходит, был когда-то
И пил, пусть приунывший малость
Стоял, смотрел на веселящихся в толпе
На старом фотоснимке.

Но хоть убей, не помню, не было меня
Там был не тот, то был обманщик, мастер маскировки
А я тогда рыдал на кухонном полу.
И утешал меня второй, который первого в итоге застрелил.

2. Как утешал? Да и не то чтобы...
Лишь взял меня за чуб и произнёс,
Что дескать, сударь, ты кончай тут нюни распускать,
А возражаешь коль, хватай лопату и ступай-ка в дивный сад, там рой себе могилу.
Мы за тебя здесь твоей жизнью поживём.

И что же я? Я взял. Дурак.
Пошел туманным утром в дивный сад,
Стал рыть себе могилу, по-прежнему рыдая.
А тот второй, что первого в итоге застрелил
Сел рядом и запел -

"Хоронили, хоронили, на рассвете, ранним утром
Хоронили непонятно, неизвестно, никого.
А когда очнётся глупый, мы его пускать не будем,
Мы свои сначала жизни его жизнью доживём"

Протяну руки к небу, к яркому, теплому солнцу.
Лягу на поле чистое, в девственном, в белом,
В одеждах, что споют песнь ветру и возложат цветы на могилы усопших цветов.
Я готов петь Ему о рассвете, о черте на которой остался когда-то
И о том, что у птиц дети не взлетят под кровавым фасадом неба.
Петь о любви мне бы, но черствость сердца манит из рук заветное и родное "люблю".
А я все же спою, но о том, что тогда на рассвете, в незнакомом, далеком краю,
На черте, что была под запретом, изувеченный, брошенный ветром
Я себя потерял.